Сталин в Ливадии

Исраэль Шамир и А. Д. Хемминг

2 декабря 2012

 

Чудесно в Крыму осенью. Надоедливые туристы уехали восвояси, далекие горы припорошило снегом, но здесь задержалась золотая осень во всей своей красе. Леса и виноградники поражают буйством цветов – от ярко-желтого до темно-зеленого, от пурпурного до фиолетового; ручьи, пересыхающие летом, наполняются и весело бегут с плоскогорья к морю по крутым склонам, образуя водопады. Крутые горные дороги становятся скользкими и опасными.

 

Не без страха и усилия я одолел дорогу к белоснежно-роскошному Ливадийскому дворцу. Этот дворец, построенный для часто бывавшего здесь последнего русского царя Николая II, стоит на довольно крутом склоне среди обширного парка, спускающегося до самого Черного моря далеко внизу. Отсюда открывается превосходный вид на всю Ялтинскую бухту — и безмятежное море отражает горы, тронутые осенним пурпуром да несколько судов в гавани. Сейчас, поздней осенью, весь дворец был для меня одного! И я ответил на звонок из Вашингтона (пусть и с мобильного телефона) в спальне с дубовыми панелями, некогда отведенной Рузвельту!

 

В этом дворце в феврале 1945 года проходила историческая Ялтинская конференция; сохранился до наших дней круглый стол, за которым Франклин Д. Рузвельт, Уинстон Черчилль и Иосиф Сталин делили военную добычу и установили послевоенный порядок, который продержался почти полвека. Мой путеводитель  Lonely Planet пишет о Ливадии как о месте, где Сталин «запугивал Черчилля». Что на самом деле происходило между Сталиным и Черчиллем? Мы знаем, что вскоре после войны в Фултонской речи  Черчилль дал отмашку началу Холодной войны, но не каждому известно, что Холодная война была только вынужденной с его точки зрения мерой — а предпочитал Черчилль настоящую войну против Советской России, с заявленной целью «навязать России волю США и Британской империи».

 

О некоторых  открытиях в области истории необходимо постоянно напоминать, потому что они не вошли в наше общепризнанное описание мира. Одну такую находку нельзя забыть потому, что это — хорошо скрытая история колоссального предательства, спланированного в 1945. После четырёх тяжких лет ужасной войны, едва успели союзники победить Гитлера, как премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль подготовил неожиданное нападение на союзную Россию с участием войск  гитлеровского вермахта. Вероломное нападение было запланировано на первое июля 1945 года возле Дрездена. Черчилль собирался использовать, помимо 47 английских и американских дивизий, 10 немецких, которые он не распустил, чтобы послать их снова на восточный фронт воевать против «русских дикарей». Черчилль был готов напасть на Красную армию без объявления войны, так же предательски, как и Гитлер в 1941. Сэр Ален Брук, высший чин английской армии, сказал, что Черчиллю «не терпелось начать новую войну».

 

Сталин узнал об этом плане; это подтвердило его худшие подозрения о намерениях англичан, укрепило его хватку в Восточной Европе и, возможно, сделало его еще менее склонным идти на компромиссы. Немного подумав, президент США Гарри Трумэн отказался поддержать Черчилля: война с Японией была ещё далека от завершения, атомная бомба ещё не готова и он нуждался в помощи русских. (Возможно, Рузвельт отказал бы быстрее, но он умер вскоре после Ялтинской конференции). Операция «Немыслимое» была приостановлена, отложена, и архивная папка с грифом «Совершенно секретно» легла на долгие годы на полку в государственном архиве, пока не была обнародована в 1998 году.

 

В мае 1945 года англичане не распустили воинские части, состоящие из около 700 000 немецких солдат и офицеров. Те сложили оружие, но оно было не уничтожено, а складировано, по личному приказу Черчилля, намеревавшегося снова вооружить немцев и послать их против русских. Комендант английской оккупационной зоны Монтгомери объяснил в своих «Записках об оккупации Германии», что германские войсковые соединения не были распущены потому, что «нам было негде их поместить, если бы мы их распустили; и мы не смогли бы охранять их». Что ещё хуже, англичане не смогли бы использовать их рабский труд и морить их голодом, если бы немцы были объявлены военнопленными («Нам бы пришлось обеспечивать  их пайками по довольно высоким нормам»). Такое объяснение и само по себе плохо, но в сохранившейся  рукописной  записке он приводит ещё худший резон: «Черчилль приказал мне (Монтгомери) не уничтожать оружие двух миллионов немцев, сдавшихся в Люнебургской пустоши 4-го мая. Всё было приказано сохранить, на случай возможной войны против русских с немецкой помощью».

 

Вся эта история целиком была опубликована Дэвидом Рейнольдсом в его труде о Второй мировой войне (он заметил, что Черчилль пропустил этот эпизод в своих мемуарах). Оригиналы документов были опубликованы английскими национальными архивами и их можно найти в сети, в том числе в этом блоге.  Но все равно эти события не стали достоянием широкой публики и известны куда меньше, чем обвинения против Советов, которые составляют неотъемлемую часть исторических знаний. Всем известно, что Сталин заключил сделку с Гитлером накануне войны, и что он взял под свой контроль Восточную Европу после войны. Но обычно ничего не говорится об обстоятельствах. Даже слышавшие об операции «Немыслимое» обычно подозревают, что это не более чем сталинистская пропаганда, или выдумка сценаристов «Семнадцати мгновений весны». Наследникам Черчилля удалось затушевать этот рассказ и раздуть вымышленный «Ледокол» Суворова.

 

Но «Немыслимое» объясняет, почему Сталин считал Черчилля в 30-е годы более заклятым врагом СССР, чем Гитлера, и почему он согласился на пакт Молотова-Риббентропа. Сталин понимал Черчилля лучше, чем многие современники и знал о его патологическом антикоммунизме.

 

После окончания Первой мировой войны в ноябре 1918 года, Черчилль предложил новую политику: «Убей красных, целуй фрицев.» (Эти слова цитирует апологет Черчилля сэр Мартин Гильберт). В апреле 1919 Черчилль говорил о «недочеловеческих целях» московских коммунистов, особенно Троцкого и его «азиатских орд».  Приход к власти фашистов не повлиял на его взгляды. В 1937 году, когда уже были приняты нюрнбергские расовые законы, Черчилль заявил в парламенте: «Я не собираюсь притворяться, что если мне придется выбирать между коммунизмом и нацизмом, я бы выбрал коммунизм». Коммунисты были «бабуины», а Адольф Гитлер «войдет в историю как человек который восстановил честь и мир в душе великой германской нации». В 1943 году он хвалил Бенито Муссолини за спасение Италии от коммунистов и заявил, что его «грандиозные дороги останутся памятником его личной мощи и долгих лет правления». Последнее заявление было любезно сохранено для вечности в пятом томе его многотомной истории Второй мировой войны.

 

Черчилль считал коммунизм «еврейским заговором»; его любовь к сионизму отчасти основывалась на вере, что сионисты смогут отвлечь евреев от коммунизма. В 1920 году, задолго до Генри Форда, он уже говорил о «международном еврее»: «Это движение евреев не ново. Со времен Спартака-Вейсхаупта (основателя «иллюминатства» -пер.) до Карла Маркса, далее до Троцкого в России, Бела Куна в Венгрии, Розы Люксембург в Германии и Эммы Гольдман в США...этот всемирный заговор для свержения цивилизации и переделки общества на базе задержанного развития, завистливой злобы и невозможного равенства постоянно расширяется. Они стали практически безоговорочными хозяевами огромной империи» (России). Гитлер был не более, чем плагиатором Черчилля.

 

Если бы Черчиллю удалось осуществить свой план, кто знает, чем бы все это кончилось, и сколько народу бы погибло? В Советской армии было вчетверо больше солдат и вдвое больше танков, чем в английской и американской вместе взятых. Она была испытана в боях, хорошо снабжена и отдохнула два месяца. Возможно, русским удалось бы повторить 1815 год и освободить Францию при поддержке сильного коммунистического движения. Или, возможно, Советы были бы оттеснены обратно к границе и Польша присоединялась бы к НАТО в 1945 году, а не в 1995. Президент США отверг план Черчилля; Трумэн был массовым убийцей в Хиросиме, но не самоубийцей.

 

В 1945 году Черчилль беспокоился, что русские продолжат поход на запад во Францию и далее до Ламанша. Так он объяснял операцию «Немыслимое». Однако Сталин был скрупулезен  в отношениях с Западом: он не только не послал танки на Запад, он никогда не пересек черту, проведенную в ливадийском дворце на Ялтинской конференции в феврале 1945.

 

Он не поддержал греческих коммунистов, которые были очень близки к победе, и победили бы, если бы не вмешательство Англии. Греки обратились к Сталину за помощью, но он ответил, что обещал Черчиллю : «Русские получат 90% влияния в Румынии, англичане -90%  в Греции, и 50/50 в Югославии». Сталин не поддержал французских и итальянских коммунистов и вывел войска из Ирана. Он был самым надежным союзником, даже для тех, кто сами были отнюдь не надежны. Он не был сторонником парламентской демократии, но не были таковыми и главы Англии и США. Они соглашались с демократией только если их устраивали результаты.  Они не давали коммунистам победить силой оружия. Он не давал победить антикоммунистам теми же методами.

 

Так что предательство Черчилля был ненужным для заявленной им цели. Возможно, английские и американские солдаты не поняли бы, почему они должны воевать против русских, за чью победу они молились всего несколько недель назад, тех самых русских, что спасли их от немецкого контрнаступления в Арденнах, от повторения Дюнкеркской катастрофы. К счастью, это не пришлось проверять: англичане на выборах проголосовали против старого поджигателя войны.

 

Однако план использовать военную мощь гитлеровской Германии против СССР не пропал. В провокационно озаглавленной статье: «Как нацисты победили» Ноам Хомски писал о том, что «...Госдепартамент США и английская разведка приняли к себе и использовали некоторых наихудших из нацистских преступников, сначала в Европе. Например, Клаус Барбье - «лионский мясник» был принят под крыло разведки США и снова пущен в ход.» «Генерал Рейнхард Гелен был главой военной контрразведки Гитлера на восточном фронте. Именно там совершались настоящие военные преступления. Речь идет об Освенциме и других лагерях уничтожения. Гелен со своей сетью шпиков и террористов быстренько были оприходованы американскими спецслужбами и получили практически те же самые роли.»

Это было нарушением соглашений в Ялте. Только одним из многих, совершённых Западом.

 

«Спасение и затем использование  гитлеровских военных преступников было плохо само по себе, но повторять их действия было ещё хуже». Целью США и Англии, пишет Хомски, было «уничтожение антифашистского сопротивления и восстановление старого, по сути фашистского, порядка.»

 

“В Корее восстановление старого порядка означало убийство около 100 000 человек только в конце 40-х годов, еще до начала войны в Корее. В Греции это означало  уничтожение антифашистского сопротивления и возвращение власти бывшим слугам гитлеровцев. Когда войска Англии и затем США вошли в южную Италию, они просто вернули к власти тех, кто был при фашистах — капиталистов. Но проблемы начались на севере Италии, которую итальянское Сопротивление уже освободило. Все было в порядке - промышленность работала.  Нам пришлось демонтировать все это и восстановить старые порядки.»

 

“ Потом мы — США — начали уничтожать демократический процесс. Левые явно должны были победить на выборах; они приобрели влияние во время сопротивления, а традиционный порядок был дискредитирован. США не собирались мириться с этим. На первом же заседании в 1947 году национальный совет безопасности США решил прекратить поставки продовольствия и использовать другие виды нажима для подрыва выборов.»

 

«Но что, если коммунисты всё-таки победят? В своем первом отчете  NSC 1 совет предложил планы против такого чрезвычайного происшествия: США должны были объявить чрезвычайное положение, привести Шестой флот в Средиземном море в боевую готовность и поддерживать вооруженные формирования для свержения правительства Италии. Таков был обычный образ действия. Взгляните на Францию, Германию или Японию — там было практически  то же самое.»

 

 

По мнению Хомски, США и Англия прежде всего были противниками коммунизма. Фашистам среди их врагов отводилась вторая роль. Хотя в наши дни расизм вышел из моды, нет причины полагать, что гитлеровская Германия была более расистской, чем Англия или США. В США межрасовые браки считались преступными еще сравнительно недавно; линчевание чернокожих было обычным явлением. Англия проводила этнические чистки по всему миру, от Ирландии до Индии. СССР был единственным нерасистским государством, которым управляли,  помимо русских, грузины, евреи, армяне, поляки. Смешанные браки поощрялись и действующей идеологией был своего рода мультикультурализм. Но именно коммунизм был главным врагом либерального Запада.

 

Хотя Черчилль и не послал вермахт воевать против русских в 1945 году, переход к холодной войне отнюдь не был бескровным. На Украине США годами поддерживали и вооружали про-гитлеровских националистов. И даже уничтожение Хиросимы было по сути первым выстрелом холодной войны, пишет журнал  New Scientist  : «Решение США бросить атомную бомбу на Хиросиму и Нагасаки в 1945 году означало начало холодной войны, а не окончание Второй мировой, согласно двум историкам-специалистам по  атомному оружию, которые пишут, что нашлись новые доказательства, подтверждающие эту теорию, вызывающую такие споры. Убийство более 200 000 человек 60 лет назад было совершено для устрашения СССР, а не для поражения Японии, говорят они. И президент США Гарри Трумэн, принявший это решение, виновен», добавляют они. (Дополнительные доказательства того, что Хиросима была уничтожена, чтобы произвести впечатление на русских см. здесь)

 

Опасность нападения на Россию не ушла в 1945. Уже в 1946 году были составлены планы англо-американской ядерной атаки на Советскую Россию, а с возвращением Черчилля на Даунинг стрит, 10 эти планы стали оперативными. Началось гигантское строительство новых тяжелых реактивных бомбардировщиков Vickers Valiant. Они были покрыты плотной белой краской, чтобы перенести тепловое излучение термоядерного взрыва. Всего в нищей голодной Англии начала пятидесятых (там были карточки, когда в СССР их уже отменили) было построено 107 этих самолетов, нацеленных на Москву и другие промышленные центры России. Об этом подробно пишет Лоуренс Джеймс в своей ставшей классической работе The Rise and Fall of the British Empire («Возвышение и падение Британской империи»).

 

Советская Россия стояла годами на краю пропасти, потому что Черчилль, которому поклоняются нынешние русские либералы, был готов убить миллионы и «выжечь красную чуму». С уходом Черчилля, ненависть к коммунизму не ушла. В 1991 году ненависть к коммунизму, которая двигала ставленников Запада – Ельцина, Чубайса, Гайдара - привела к массовому обнищанию россиян и поставила страну на грань гибели. Война НАТО в 1999 году против Югославии была одной из последних войн против остатков коммунизма; а в Сирии мы видим уже почти последнюю, потому что режим Сирии отчасти социалистический.

 

Однако я обязан сказать вам, что среди современных российских историков эта теория - что западная политика полностью основана на антикоммунизме- подвергается сомнению или вообще отрицается, и неспроста: всего в шестидесяти милях от Ливадии стоит город-герой Севастополь, где английские и французские войска пытались победить совершенно не советских, а царских солдат в 1850-х, а  Ялтинскую бухту вошли в 2008 году военные корабли НАТО во время столкновения между прозападной Грузией и совершенно некоммунистической путинской Россией. Чем объяснить это: геополитической ли схваткой по Макиндеру; нападением ли еретиков на православных с теологической точки зрения, или по Хомски — центром против периферии? Мы не можем ответить на этот вопрос в данной статье.

 

У непокорной России всегда есть противники, будь то борьба коммунистов с капиталистами, православных с католиками, континента против моря, потому что они не хотят подчиниться центру. Тогда у власти был Сталин — крутой человек, но и задачу он решал нелегкую, и дело имел с крутыми людьми. Белоснежный дворец Ливадии - подходящее место для размышления об этих судьбоносных исторических событиях.

 

Авторизованный перевод с английского Кати Рахметовой

100 лет со дня рождения "Белой Мыши"

Нэнси Грейс Аугуста Уэйк, ветеран антифашистского Сопротивления во Франции, возглавлявшая в 1943 году "расстрельный список" гестапо под псевдонимом Белая Мышь. Уэйк стала одним из символов борьбы за освобождение Франции от гитлеровской оккупации, а ее биография легла в основу фильма "Шарлотта Грей" с Кейт Бланшетт в главной роли.
Нэнси родилась в 1912 году в Новой Зеландии и была младшей из шести детей в семье. Ее детство было несколько омрачено тем, что после переезда в Австралию отец бросил потомство на попечение матери, когда будущая героиня подполья еще не успела пойти в школу. В возрасте 16 лет Уэйк покинула родной дом, устроившись работать сиделкой, а затем и вовсе перебралась из Австралии в Великобританию, получив денежный перевод от любящей тетушки.
На новом месте девушка устроилась как нельзя лучше. Работа в одном из лондонских печатных изданий не помешала ей переехать во Францию. Одним из журналистских успехов Уэйк стало интервью с Адольфом Гитлером, которое было взято вскоре после его прихода к власти в 1933 году.
А через некоторое время Нэнси стала свидетельницей первых преступлений нацистского режима в Европе. Она вспоминала, как штурмовики НСДАП привязывали евреев к огромным деревянным колесам, а затем катили их по улицам, стегая людей плетками. "Я подумала тогда, что если буду в силах что-нибудь поделать с этим, я сделаю, - рассказывала позже Уэйк. - Эта жуткая картина стояла у меня перед глазами всю войну".
В сентябре 1939 года, когда Гитлер стремительно оккупировал Польшу и Чехословакию, Уэйк впервые столкнулась с войной лицом к лицу, приняв участие в организации и снабжении лагерей беженцев. В ноябре 1939-го Нэнси вышла замуж за обеспеченного французского предпринимателя Анри Фиокка (Henri Fiocca). Помимо кратковременного личного счастья, это замужество обеспечило Уэйк почти неограниченные возможности для передвижения по стране, что очень пригодилось ей в будущей подпольной деятельности.
В июне 1940 года Франция капитулировала перед гитлеровским режимом, и Уэйк начала активную борьбу на стороне Сопротивления. Сначала она выполняла скорее второстепенные функции - курьера, связиста и поставщика продовольствия для подпольщиков на юге страны. Затем женщине удалось благодаря авторитету мужа оформить себе поддельные документы, разрешавшие ей работать в оккупированном регионе Виши, и вскоре Уэйк была вовлечена в серьезные операции вроде вывоза из Франции беглых военнопленных. Она же обеспечивала связь повстанческих групп с правительством Шарля де Голля в изгнании, на тот момент руководившего французским Сопротивлением из Лондона.
Чтобы проиллюстрировать ситуацию в тогдашней Франции, достаточно сказать, что оккупационное "правительство Виши" отправило на смерть около 75 тысяч евреев, и это только жертвы антисемитской кампании без учета прочих несогласных. Уэйк действовала чрезвычайно успешно - ей удалось обеспечить переправку из Франции в Испанию и Англию сотен людей, бежавших от нацистского режима. К 1942 году гестапо всерьез заинтересовалось британским агентом, работавшим под кодовым именем Белая Мышь.
В конце концов Нэнси Уэйк все-таки попала под подозрение, и хотя доказать причастность жены Анри Фиокка к подполью нацисты так и не смогли, ситуация стала весьма угрожающей. В 1943 году, будучи номером один в "расстрельном списке" гестапо, Уэйк решила бежать в Великобританию через Испанию. Шестая попытка девушки пересечь Пиренейский хребет закончилась задержанием - в течение четырех дней Уэйк держали под арестом в отделении полиции в Тулузе, и только чудом она не попала прямиком в руки гестаповцев.
Благодаря своевременному вмешательству одного из товарищей по подполью, Нэнси удалось внушить полицейским, что она пытается скрыть от мужа отношения с любовником, поэтому и ударилась в бега. Мнимый любовник (тот самый боевой товарищ) к тому же представился как приятель высокопоставленного чиновника из "правительства Виши", и комиссар полиции решил не влезать в столь щекотливую ситуацию.
История умалчивает о том, что стало с неудачливыми полицаями после того, как они отпустили на свободу ту самую Белую Мышь, за поимку которой была назначена награда в пять миллионов франков. Но так или иначе Уэйк удалось через Барселону и Мадрид добраться до Гибралтара, а оттуда отправиться в Великобританию. Мужу Нэнси пришлось остаться во Франции, и больше они не виделись. Только после окончания войны героиня Сопротивления узнала, что в 1943 году Анри Фиокка арестовало гестапо - он был убит, так и не выдав под пытками информацию о местонахождении супруги.
Впрочем, переезд в Великобританию отнюдь не значил, что Уэйк отошла от дел. Она стала одним из главных координаторов работы британских спецслужб (British Special Operations Executive) во Франции, а в 1944 году вернулась туда, чтобы подготовить высадку союзников в Нормандии. В апреле Уэйк десантировалась с парашютом в центральной Франции вместе с британским коллегой майором Джоном Фармером (John Farmer), чтобы собрать 7-тысячное ополчение. Французские партизаны, или Маки (Maquis), в течение года нанесли немцам значительные потери. Отряд, в котором воевала Уэйк, уничтожил примерно 1400 человек, потеряв убитыми лишь около ста бойцов. Общая численность контингента СС, противостоявшего Маки, составляла 22 тысячи солдат и офицеров.
На эту победную "финишную прямую" приходятся те самые подвиги Уэйк, которые в основном и составили ее героический образ, воспетый писателями и кинематографистами. Так, например, Нэнси обеспечивала доставку боеприпасов для отрядов Сопротивления. Ценный груз сбрасывался с воздуха британской авиацией и затем распределялся между подпольщиками, а координация действий осуществлялась с помощью специальных шифровок. Когда секретный шифр оказался под угрозой, Уэйк, которая в тот момент работала под новым псевдонимом Мадам Андре (Madame Andree), совершила марафонский велопробег, преодолев примерно 500 километров за 72 часа, чтобы найти подходящую радиоточку и запросить у британской стороны новые коды.
В рамках этого марафона Нэнси успешно миновала несколько немецких блок-постов. "Я вызвалась не потому, что я была смелее всех. Просто я была женщиной, и кроме меня ни у кого не было возможности ввести немцев в заблуждение", - объясняла она впоследствии. Часовые на блок-постах не распознали в девушке на велосипеде шпионку. "Когда все закончилось, я не могла ни сидеть, ни стоять, я просто плакала", - вспоминала окончание этой поездки Нэнси.
Другой эпизод, ставший важной частью легенды Нэнси Уэйк, связан с рейдом в тыл СС, в ходе которого девушке пришлось голыми руками задушить вооруженного немецкого часового, чтобы тот не поднял тревогу. Иллюстрацией к этому поступку может служить высказывание одного из товарищей Уэйк, заявившего, что она была самой женственной девушкой в мирное время, но могла заменить собой пятерых мужчин, когда дело доходило до драки.
После окончания войны Уэйк была представлена более чем к десятку почетных наград в разных странах мира, в том числе во Франции, Великобритании и США. В 2001 году Джиллиан Армстронг сняла кинофильм "Шарлотта Грей", в основу сценария которого легли биографии участников французского Сопротивления, в том числе и Нэнси. На роль героической девушки-разведчицы была утверждена Кейт Бланшетт, параллельно работавшая над образом эльфийской королевы Галадриэль в блокбастере "Властелин колец".
Сама Нэнси Уэйк (она же Белая Мышь, она же Мадам Андре) относилась к собственной канонизации с изрядной долей иронии. "Я хотела бы войти в историю как единственная женщина, которой удалось отшить 7 тысяч французов, обуреваемых сексуальным голодом", - говорила она. Если вспомнить, что Нэнси ко всему прочему была еще и очень привлекательной девушкой, вполне можно предположить, что душить фашистов голыми руками ей и вправду было в чем-то попроще.
Алексей Пономарев

Люди: Ирина Антонова

Ирина Антонова

Фото: Анатолий ЖДАНОВ

Красивый человек, Ирина Антонова

Вашему вниманию представляется разговор обозревателя «КП» Ольги Кучкиной с директором ГМИИ

Почти полвека возглавляет Музей изобразительных искусств имени А.С.Пушкина Ирина Александровна Антонова.
Говорят, после сорока человек отвечает за свое лицо. Речь о добром или злом, умном или глупом, легком или тяжелом выражении лица, за которым - выработавшийся характер и сложенная судьба.
Возраст берет свое и не щадит даже самых красивых. И все же бывают люди, которых возраст только украшает. Ирина Александровна Антонова, красивый человек, празднует свое 90-летие.
Вашему вниманию представляется разговор 15-летней давности обозревателя «КП» Ольги Кучкиной с Ириной Антоновой.
- Ирина Александровна, если бы я была Боровиковским, я бы написала ваш парадный портрет. Вы “тянете” на императрицу Екатерину или Елизавету. А вот если б это был, скажем, живописец, ну, типа Левитана, что был бы за портрет? Я имею в виду другой, лирический, домашний, тот, которого мы не видим...
- Спасибо за неожиданное сравнение. Я никогда себя не представляла среди персонажей Боровиковского или Левицкого, вообще художников этого времени. Вы говорите о Левитане? Он в основном писал...
- ...пейзажи, да. И сказав, я уже поймала себя на ошибке, но все равно не хочу отказываться... Наверное, Левитан написал бы что-то интимное, простое...
- Не обязательно. Скорее, какая-то даль. Какое-то большое небо. Луг. С ромашками. Это надо где-то на лугу или на берегу реки смотреть вдаль. Находиться в состоянии медитации, размышления... что-то в этом роде...
- Вы в таких состояниях бываете?
- Да. К сожалению, все реже и реже. Потому что темп жизни убыстряется. У нас все меньше возможностей для размышления.
- Мой приятель жил в Англии и видел однажды редкостную вещь: как плакала Маргарет Тэтчер. Не то что плакала, но слеза скатилась. Маргарет Тэтчер и вы, мне кажется, где-то по характеру близки. Вы ведь очень сильный человек. Бывает, что плачете?
- Вы сделали мне еще один комплимент... Я, в основном, обливаюсь слезами над вымыслом. Я могу плакать в кинотеатре. Слушая музыку. Читая книгу. Я помню, когда я была совсем маленькая, я специально перечитывала некоторые места у Диккенса, чтобы обливаться слезами. Это такое счастье было плакать. Прежде всего, сочувствовать героям. Это мне было свойственно.
- А став взрослой, забыли эту привычку?
- Да нет, я бы не сказала. В общем, я проверяю качество художественного впечатления, которое получаю, по тому волнению, которое испытываю. И это волнение иногда приводит к слезам. Одна из особенностей, видимо, воспитанная родителями с детства. Такое глубокое переживание. Я не скажу: всегда понимание. Это не обязательно. Но переживание и сочувствие к тому, что слышишь, видишь, читаешь, оно для меня было весьма характерно. Да и сейчас тоже.
- Вы живете среди красоты. Это для большинства людей такое уникальное проживание. Люди живут иначе. Многие среди уродства, к сожалению. Не обращая внимания на то, в какой среде протекает их жизнь. А вы… я приходила к вам в кабинет… само по себе это уже поразительно: музей как место обитания. И так было всегда. Это делает человека каким-то другим? Это заставляет вас по-иному смотреть на вещи? Что такое - жить среди красоты?
- Вы правильно заметили, что я уже очень давно в этом мире. И поскольку это состояние длится с юношеских лет, то, очевидно, мне эта среда дает какой-то настрой в жизни. Иначе просто невозможно было бы в ней существовать. Но это не мешает видеть уродства и безобразия, уверяю вас.
- Как это сопрягается? Мир культуры и уродская жизнь - каким образом она вас трогает?
- Самым непосредственным, как всех нас, кто видит какие-то безобразия или уродства в поведении людей, просто в бытовых формах. Это вызывает возмущение и желание что-то исправить. Я не просто замечаю, я живу среди этого, и острота реакции  присутствует во всем.
- Но вы живете в двух планах - есть реальная жизнь и есть жизнь ваших картин, ваших скульптур. Я имею в виду именно не хозяйственную, не  административную или организационную деятельность, а нечто поверх этого...
- Раздвоение почти невозможно. Все переплетается. И это может быть в течение одного часа: какое-то сильное впечатление и в то же время случается что-то, что вызывает совсем противоположную реакцию. Наверное, есть такая нечувствительность… или не то, что нечувствительность, а я не умею уж очень погружаться в бытовой контекст жизни. Так всегда было. Интересно, что моя мама такова же. То есть она была даже равнодушна к каким-то реалиям бытовой жизни. Во всем, начиная, скажем, от полного отсутствия интереса к мебели или какому-нибудь там сервизу. Никогда в жизни у нас не было сервизов в доме.
- Вы и сейчас так живете, полуаскетично?
- В общем, да. Без особого интереса и преувеличения этих сторон жизни.
- Человек, который живет духовной жизнью, нередко вызывает у других людей подозрение. Настолько не принято, настолько разрушено, настолько люди не верят этому, что вы до сих пор остаетесь эдаким редкоземельным элементом. Это каким-то особым образом культивировалось или жизнь сложилась естественно?
- Как многое в нас, я думаю, это было заложено в детстве. Так жила моя мама, так жил мой отец, и они приучили меня обходиться минимумом. В дальнейшем я обставляла свою жизнь сама. Но изначально ничего этого просто в доме не было, начиная с одежды и прочего. И вместе с тем, довольно рано в жизнь вошли книги, вошел театр. И отец, и мать были безумными любителями и водили меня в театр. Вошла музыка, было много пластинок. И все вместе - установился определенный баланс. Каждый человек стремится в себе какую-то гармонию соблюсти. У меня это было так.
- О чем вы мечтали девочкой? Вы думали, что станете очень известным человеком?
- Ну, нет, конечно. Нет. Ни в коем случае. Я, может быть, немножко эгоистична. Я жила своими переживаниями, стремилась к ним. Переживания радостные, связанные с искусством, прежде всего. Театр, музыка, книга... спорт в большой мере. Я очень любила спорт. Ну, конечно, друзья, встречи с друзьями. Конечно, любовь. А как же? Жизнь не выстраивалась по какому-то такому специальному сценарию вперед...
- Но девочки и мальчики часто видят себя в мечтах знаменитым летчиком или знаменитой актрисой...
- Нет, были более конкретные мечты. Я хотела получить гуманитарную специальность. Я хотела быть искусствоведом. Могла стать театроведом. Специального влечения к пластическим искусствам прирожденно во мне не было. Но поскольку я очень любила театр, а  в какой-то момент догадалась, что пластические искусства - это нечто более длительное во времени, более фундаментальное, что их история - это история веков и тысячелетий, а мне хотелось фундаментального образования, то я поступила в ИФЛИ - Институт философии, литературы и истории. А чтобы быть кем-то, вот кем-то конкретным - это мне хотелось только в самом-самом детстве. Мне очень хотелось работать в цирке. Мне хотелось ездить на лошади. Мне очень хотелось быть балериной. И когда родители уходили, я в квартире танцевала, становилась как бы на пуанты и вообще изображала из себя…
- Цирк остался вашей любовью, цирк и спорт.. Я с удивлением узнала, что вы страстный спортивный болельщик…
- Был миг слабости, когда я даже пришла к знакомой актрисе и решилась ей прочесть монолог Земфиры, но по ее реакции поняла, что это надо оставить... А спорт – опять с детства. Я получила образование пловчихи, в бассейне, с настоящим тренером. И это осталось на всю жизнь. Потому что я Рыба. Не знаю, где-то заложено, в генах. Я не участвовала в соревнованиях, но, как говорил мой тренер: у тебя спина пойдет. Я любила заниматься на разновысоких брусьях. Я вообще хорошо занималась. И очень полюбила спорт. Просто полюбила ходить на соревнования. Когда в Москве были Олимпийские Игры, я взяла отпуск и весь просидела на трибунах. На легкоатлетических соревнованиях. Я выписывала Бог знает, с каких времен, газету «Советский спорт», была очень образована в плане рекордов и безумно это все переживала.
- Вы азартный человек?
- Очень. Когда Брумель устанавливал рекорды, я была на стадионе, я понимала, что такое 2,27 или что такое 2,25. Это все было, все было.
- То есть вы  человек страстей?
- Наверное, да.
- Вы упомянули любовь. Ваша первая любовь - это и есть ваш муж?
- Нет.
- Нет?
- Нет.
- Была другая?
- Да, была детская любовь, где-то в третьем классе. Был такой мальчик. Лолка Эйферт. Было  сильное чувство...
- Детское вообще, наверное, самое сильное чувство.
- Тогда это было сильным чувством. Да.
- А почему вы расстались?
- Ну, просто мы разъехались кто куда.
- Школа кончилась?
- Нет-нет, это все кончилось. Началось и кончилось в третьем классе.
- А взрослая первая любовь - это ваш муж?
- Да нет... Мой товарищ по школе.
- Сколько лет, тем не менее, вы замужем?
- В 47-м году мы поженились.
- Редкий случай такого долгого брака...
- Вы знаете, я удивляюсь сама себе. Почему? В общем, я нетерпелива и невыдержанна, я так считаю. И вот то, что я всю жизнь в одном браке, и то, что я всю жизнь на одном месте работы, в музее, самой удивительно. Потому что, как я думаю о себе, я была бы склонна что-то менять. Чаще менять в своей жизни. А вот так получилось. Ну, что же делать.
- Бодливой корове Бог рог не дает? Или на самом деле вы ошибались в себе?
- Наверное, мои привязанности глубже, чем я о них думаю. Что-то я здесь недооцениваю. Наверное, так. Да. Хотя специально никто ничего не делает. Но я предполагала, что это мне должно быть свойственно. А вот нет.
- Быть директором такого замечательного заведения, как Музей Пушкина, и всю жизнь посвятить этому - это служба или служение?
- Как вам сказать... Я поступила в музей сразу после окончания университета. И работала здесь, совершенно не думая о том, что я буду директором. Когда мне предложили стать директором, через шестнадцать лет... Я была старшим научным сотрудником, но ни заведующим отделом, ни ученым секретарем никогда не была, то есть не занимала никакой должности, кроме вот старшего научного...
- А почему вам предложили?
- Наш директор уходил на пенсию. У него случился инфаркт. И он меня позвал к себе и сказал, что видит в качестве своего преемника. Я была очень удивлена, я была совершенно к этому не готова. Скажу откровенно, мне это не могло даже в голову придти. Я сказала, что это, наверное, невозможно. Потому что заместителем его являлся мой профессор еще по университету, очень крупный ученый Борис Робертович Виттер, из знаменитой династии ученых Виттеров. Главным хранителем был Александр Андреевич Губер, тоже мой преподаватель в университете. И я не могла себе представить их в положении подчиненных. Я потом с ними встретилась, и они втроем, вместе с Александром Ивановичем Замошкиным, директором, настойчиво уговаривали меня согласиться. Я продолжала сомневаться, хотя желание сделать что-то в музее по-своему, наверное, у меня за шестнадцать лет созрело. Но один очень хороший мой товарищ мне сказал: знаешь что, соглашайся, потому что старшим научным сотрудником ты успеешь снова побыть. Уйдешь и все. Если у тебя не получится.
- И уже не ушли?
- Ну, вот так получилось, что уже не ушла.
- Но теперь вы привыкли и все к вам привыкли. Что за этот огромный срок было самой большой радостью? И что - самой большой проблемой, которая вас мучила? Золото Шлимана?
- О нет, Боже сохрани. Ну, что вы!
- А не необходимость скрывать от общественности то, что потом ей было предъявлено?
- Да ни в коем случае. Вообще весь этот материал так называемых перемещенных ценностей, он находился в музее. Мы добросовестно и честно работали с ним: хранили, учитывали, изучали. И понимали, что наступит момент, когда встанет во весь рост разговор об этом материале. Тем более, что это случилось не в одночасье. В 1955 году мы сделали большую выставку картин Дрезденской галереи. И они были отданы в свое время. До 1960 года продолжалась работа по передаче. Потом она прервалась, но  было ясное понимание, что это временно, что снова к этим вопросам вернутся.
- Так что ваша художественная совесть в этом смысле чиста?
- Тем более, что и я, и директор Эрмитажа Борис Борисович Пиотровский, мы сами неоднократно ставили эти вопросы. Мы говорили о том, что необходимо принять какое-то решение, что этот материал не может так долго находиться как бы в нетях, в сокрытии. Предлагали делать выставки. И каждый со своей стороны предлагал конкретные решения.
- Все-таки о самой большой вашей радости и гордости и, наоборот, о беде, которая вас мучила, но вы ее разрешили?
- Музей почти с самого начала стал пополняться подлинниками: в очень короткий срок, в течение одного десятилетия, коллекции выросли в пятьдесят раз. Стало совершенно очевидно, что этого здания недостаточно. А музей, может быть, даже в отличие от театра, это обязательно дом. Обязательно здание. Театр еще может поиграть на временной сцене, потом куда-то переехать. А музей - нет, это обязательно дом. И вот дом стал мал. Это, кстати, понимал Иван Владимирович Цветаев. В 1898 году, закладывая музей, он говорил, что начинаемое дело вскоре разрастется, и здесь, вокруг основного здания, будет расти целый, как он говорил, “музейский городок”. И вот радость моя была, когда первый раз мы получили еще один дом, в 1961 году, как раз я стала директором в этот год. Мы отхлопотали так называемый дом Верстовского. Потом через какое-то время еще и еще. И сейчас осуществляем мечту Ивана Владимировича Цветаева, создавая вокруг себя “музейский городок”. Это и музей личных коллекций, и еще один дом, в котором размещаются отделы, и два дома в работе, и еще три дома ждут финансирования. В общем, мы растем. И вот это, конечно, очень большая радость.
- А “Декабрьские вечера”, которые вы сочинили когда-то вместе с Рихтером?
- Ну, это огромная радость и огромное счастье! Вообще я бы сказала так, что за эти годы можно гордиться, наверное, несколькими серьезными новациями. Это - музей личных коллекций: такого организма больше не существует, он позволил сохранить замечательные коллекции для всех, для общества. Это - декабрьские вечера, которые в этом году пройдут в восемнадцатый раз. Это большой срок и для существования театра, и для существования музея, и для существования такой концертной, фестивальной программы. Это любимое дитя, тем более, что такой формы фестиваля тоже нигде не существует. Потому что это в полном созвучии пластических искусств и музыки.
- Как вам это пришло в голову? Как вы это сочинили?
- Святослав Теофилович пригласил меня в Тур, где он уже к тому времени много лет проводил фестивали музыкальные.
- Во Франции...
- Да, во Франции. Я посмотрела, что там происходит, мне очень понравилось. Я его спросила: почему только в Туре, почему не в Москве? Он спросил: а где же там? Я сказала: в музее. И в том же году мы начали делать это. Но хотелось придумать какую-то свою идею “вечеров”. И тогда мы поняли, что, очевидно, они будут тематическими и, очевидно, всегда будут сопровождаться какой-то специальной выставкой. Это удается делать до сих пор, и ближайшие “вечера” - это Пушкин, навстречу юбилею. Мы - музей имени Пушкина, выставка будет посвящена одному произведению Пушкина - «Евгению Онегину», но ведь это энциклопедия русской жизни. Много будет о чем рассказано. И, конечно, Пушкин и музыка.
- А какая-то болячка, которая осталась, как заноза? Или таких нет, все выдернуты?
- Вы знаете, болячка не столько осталась, сколько, напротив, она как-то подспудно во мне развивается. Меня, конечно, волнует, что будет с музеем дальше. Новые здания, материально-бытовые условия существования  чрезвычайно важны для музея. Сам музей материализован в памятниках, и от этого никуда не уйти. Но есть еще персонал музея - и это очень важная материя. Иван Владимирович, когда закладывал музей, он много каких традиций заложил. И в частности, одна из них, он писал об этом, - что он будет стараться приобретать в музей людей с горячим сердцем. То есть он понимал, что одной профессиональной подготовленности, научной основательности недостаточно. Любовь должна присутствовать. Надо любить это дело. Так же, как профессию педагога или врача, например. Нужны люди с горячим сердцем. В этом году - столетие со дня основания музея. И если сейчас посмотреть в глубь столетия, то мы видим: на каждом этапе появлялись такие люди. Непременно появлялись. Есть они и сейчас. Но что меня беспокоит, что преобладает старшее поколение. Те молодые, профессионально хорошо подготовленные мои коллеги, которые приходят... Вот самая главная задача - как-то воспитать, что ли, развить в них это чувство.
- А вы умеете воспитывать?
- Воспитывать я, наверное, не умею. Но каким-то примером заразить... Потому что в музее есть несколько совершенно замечательных людей, которые таким примером являются. И есть молодые люди, которые пришли и...
- …смотрят и видят?
- Да. Я их очень  выискиваю. И счастье, когда они находятся, и боль от того, что их не так много, как бы хотелось.
- Ирина Александровна, а какие сны вам снятся?
- Я своих последних снов не помню. Но были сны, когда я только начинала работать и становилась хранителем. Ужас каждого хранителя - что что-то может случиться с вверенным тебе наследием и богатством. Мы ночью делали тогда обходы, раз, два раза в месяц каждый из нас дежурил вместе с группой технических работников, такой был режим, сейчас у нас все по-другому. И вот один из ужасных снов, будто я вхожу в итальянский дворик и вижу, как какой-то неизвестный берет лошадь за поводья. Вы знаете, у нас есть памятники эпохи Возрождения, кондотьеров, в частности, кондотьера Каллиони, работа Вероккьо. Он стоит на постаменте. И неизвестный берет его лошадь за поводья, и лошадь тихо сходит с постамента, так аккуратно, и он уводит ее. А напротив нашей знаменитой розовой лестницы есть двери. И вот двери сами открываются, и конь уходит. И это так страшно. Я бегу и кричу: не уходи, куда ты? А он уходит. И я как прирастаю к месту и не могу за ним бежать. Вот этот ужас, что нельзя спасти! Этот сон снился несколько раз. Он повторялся. И потом был один сон совсем маленькой девочки, 5-6 лет. Мама работала по ночам в типографии «Красный пролетарий». Она была линотиписткой. А я оставалась на ночь одна. И мне приснилось, что я подбегаю к окну и вижу, что мама уходит с какой-то толпой. Я кричу: не уходи, останься! А она уходит. Тоже было очень страшно. Потом я сопоставила и думаю: какая-то тема ухода, потери. То потеря мамы, то потеря  Каллиони. Какой-то образ страха...
- Ваши привязанности, ваше постоянство, видимо, того же корня. Вы не хотите от себя отпустить, боитесь потерять что-то дорогое, драгоценное. Поэтому, несмотря на свой характер, все равно остаетесь рядом…
- Ну, вот мы с вами проанализировали мои сны.
- Ирина Александровна, а есть у вас какие-то интимные отношения с одной картиной, с одной вещью? Мистические, может быть?
- Я думаю, что нет. Наверное, этого даже не может быть. Потому что все - равно важно.  Есть художники, которых я предпочитаю, они мне необыкновенно близки. Ну, предположим, у нас есть такой замечательный слепок, не подлинник, так называемая Мадонна Медичи. Это памятник Мадонне Микеланджело. Одно из самых великих для меня произведений в истории мирового искусства. Я каждый раз просто с трепетом, когда прохожу мимо, смотрю на выражение ее лица. Даже не надо слишком часто смотреть. Это как-то слишком... Такой волнующе крупный и сильный образ, и чувствуешь себя абсолютно несоразмерной и какой-то даже... даже это немножко устрашает - возможность такой силы чувства и такой формы пластической, и своей обыкновенной, обыденной сущности. Или, скажем, та же «Девочка на шаре» Пикассо. Ее все любят. И я очень люблю. Но я бы не сказала, что это какие-то мистические взаимоотношения...
- Должна признаться, нечасто сегодня приходится говорить о том, что существует в таком чистом виде, о соприкосновении с тем, что осталось от других людей в веках, что нельзя потрогать пальцами и о чем как правило люди мало думают. Ваша отдельная, специальная любовь - Италия...
- Да. Когда думаешь об Италии, говоришь об Италии, то надо иметь в виду, что ни одна страна мира, а я все-таки много где побывала, не обладает такой степенью концентрации эстетического начала, как Италия. Байрон писал: Италия, Италия, тобою дар бесценный получен красоты... Эта красота просто разлита во всем, причем совершенно не обязательно ходить в музеи. По улице любого итальянского города, я это ответственно утверждаю, нельзя пройти, куда бы ни повернул голову, чтобы перед вами не оказалось произведение искусства. Или это статуя, или это церковь, или это дом, или палаццо. Или, наконец, просто вот то, как спланирована какая-то часть города. Это поразительная одаренность народа. Мне доводилось бывать в маленьких городах и в больших, и везде я испытывала на себе этот... иногда даже гнет. Потому что надо или к этому уже так привыкнуть, чтобы не замечать - для этого надо там быть очень долго, или, если вы приехали на какой-то обозримый срок, то под этим гнетом, под этим впечатлением вы и находитесь. Если говорить о городах, самых-самых, то это, конечно, Венеция. Потому что здесь прибавляется еще вот это совершенно необыкновенное окружение воды. Город на воде. Город, кажущийся совершенно фантастичным. Город, в котором витает смерть, от этого никуда не уйдешь. Город, который обречен, он не может стать другим, вот какой он есть. И, конечно, невероятная красота в том, что там сплелись и Восток, и Запад, и какое-то необыкновенное смешение всех возможных линий и направлений культуры. Достаточно выйти на площадь Сан-Марко. Как-то раз в декабре я вышла. И вот я иду одна. И каблуки стучат по площади. И вы слышите их стук. И просто вечность витает над вами...
- Вы были там уже после похорон Иосифа Бродского?
- Нет. Я не была.
- Я была. Вы сказали о том, что это город смерти, смерть там витает  над самой Венецией, но вы сказали еще более глубокую вещь, потому что вот это кладбище...
- Сан-Микеле...
- Сан-Микеле, да, то, что там Стравинский похоронен, а теперь Бродский, на русского производит дополнительно сильное впечатление. И это ощущение души и духа умерших, в том числе наших, оно пронизывает...
- Этот город не имеет развития, не может иметь развития. Ощущение остановившегося времени.
- Ирина Александровна, а в Москве таких сильных впечатлений, архитектурных и других, мы лишены? Мы в этом смысле обделены?
- Ну, почему? В Москве есть замечательные уголки и целые ансамбли, которые мне очень дороги и близки. Я очень люблю Москву. Хотя за какие-то десятилетия было много сделано для того, чтоб ее и разрушить, и обезобразить.
- Но теперь ее начали понемножку улучшать, разве нет?
- Не всегда можно согласиться с этим улучшением. Очень много стандартного подхода, какого-то временного. То, что называется евроремонтом. К сожалению, черты этого евроремонта, они проникают не только в квартиры отдельных состоятельных граждан, но и в город целиком. Хотя есть какие-то куски города, которые восстанавливаются с большим тщанием и вниманием. Может быть, не надо слишком спешить.
- Как вы относитесь к тому, что сделали с Манежной площадью?
- Я скажу вам откровенно, я прямо чуть не заплакала, когда пришла туда. Может быть, даже заплакала, я сейчас не помню.
- Я заплакала, увидев этот Версаль для нищих...
- Да, мне тоже стало очень не по себе. Центр города, у подножья Кремля, рядом университет, рядом Манеж, чудные здания, и вдруг вот это. Это страшно.
- Я всегда испытываю боль, думая о том, что вот рождается младенец, ребенок, и часто живет среди убожества. Какие-то страшные удобства во дворе, какие-то страшные стены, расписанные гадостью... Как бы дожить до такого времени, когда, как в Италии, ребенок будет рождаться и видеть вокруг себя прекрасное!  Мне кажется, в этом большая причина наших бед внутренних. Оттого, что мы в уродстве живем, а не в красоте.
- Вы задали вопрос, на который ни у кого пока нет ответа. В самом деле, почему в новых, хорошо выстроенных домах, пусть и они и не блестят архитектурными красотами, почему за короткое время подъезды превращаются в такие помойные ямы? Это какой-то разрушительный инстинкт, который живет в людях. Я думаю, что корни его очень глубоки. И бессмысленно искать их в нашем столетии. Они, очевидно, еще раньше где-то гнездились. Я только с прискорбием наблюдаю этот разрушительный инстинкт.
- А я только надеюсь на созидательный инстинкт, который существует в параллель.
- Очевидно, да. Потому что в личной жизни, в частной жизни уже появляется это начало. И вместе с тем пока это не переходит на более широкий общественный круг.
- Ирина Александровна, а какими свойствами характера надо обладать, для того, чтобы удержаться, чтобы выстоять, чтобы делать свое дело?
- Это должны быть какие-то внутренние ориентиры. Все-таки шкала ценностей должна быть, которая строится на протяжении жизни человека.
- Какая шкала, какие принципы?
- Ну, наверное, и простые, и сложные. Начиная с семьи и кончая обществом. Принцип порядочности. Не будем называть те, которые все цитируют, евангельские, а будем говорить просто о верности избранному пути. О стремлении ценить человеческую жизнь. О развитии в себе инстинкта сочувствия, понимания. Мне кажется, это очень важно.

Ближний восток

Анатолий «Эль Мюрид», специалист по Ближнему Востоку, блогер

Европейские правоведы Андреас Паулюс и Миндиа Вашакмадзе, специализирующиеся на международном праве, не так давно ввели понятие «асимметричной войны». Термин не устоявшийся, он еще не имеет точного определения, отсутствует чеканный понятийный аппарат, однако его авторы были вынуждены вводить столь неоднозначное пока понятие, исходя из очень необычной природы ведущихся сегодня конфликтов.
«В реальной жизни ни у Майка Тайсона, ни у Николая Валуева не слишком много шансов в уличной драке со шпаной»
Проблема возникла не просто так и не сразу. 20-й век был веком индустриальных войн, ведущихся классическими многомиллионными армиями классических индустриальных государств. Участие в этих войнах нерегулярных полупартизанских или партизанских формирований мало влияло как на природу конфликтов, так и на их течение. Именно поэтому правовое сопровождение военных действий было призвано «усмирить» войну, поставить ее под правовой и политический контроль с целью минимизировать ущерб, переходящий из военного в мирное время.Однако правовые нормы всегда действуют в определенных граничных условиях. Конфликты конца 20-го века стали очень серьезно выбиваться из этих границ – война в Югославии, война в Афганистане, Ираке после крушения режима Саддама Хусейна, война прошлого года в Ливии. Наконец, идущая второй год война в Сирии совершенно перестала соответствовать той области применения международного права, которая регулирует ведение вооруженной борьбы.
Проблема заключается в том, что конфликт в Сирии выбивается из всех ранее привычных сценариев ведения вооруженного конфликта. Одна сторона – все та же классическая армия, подчиняющаяся нормам и правилам его ведения. Вторая сторона – это даже не граждане Сирии и не армии соседних или иных государств. Противником сирийской армии выступает невиданный ранее враг – транснациональные иррегулярные вооруженные формирования, для членов которых гражданство или национальность перестают играть не только определяющую, но и вообще какую-либо существенную роль. При этом боевики, воюющие с сирийской армией, не похожи и на классических наемников – зачастую они сражаются за голую идею. Иногда боевики вообще не представляют, с кем именно и где воюют.
Здесь и возникает главная проблема – боевики ведут войну не просто вне рамок международного гуманитарного права, но сознательно вопреки ему. Боевики строят свою тактику, исходя из максимизации наносимого ими ущерба – прячутся в жилых массивах городов, уничтожают объекты жизнеобеспечения, производят бессудные расправы с беспомощными гражданскими лицами и пленными противниками, добивают раненых – как чужих, так и своих. Война предельно варваризовалась и сознательно выведена стороной боевиков за все допустимые рамки.
И вот это ставит очень серьезный вопрос – как перед сирийским правительством, так и перед властями тех стран, которые находятся в очереди «на демократизацию». Допустимо ли вести войну по правилам с противником, который отказывается от них, причем отказывается сознательно.
Только Роки Бальбоа способен победить рестлера – да и то лишь в шоу-матче и только на киноэкране. В реальной жизни ни у Майка Тайсона, ни у Николая Валуева не слишком много шансов в уличной драке со шпаной, вооруженной заточками и арматурой.
Особенно если эти великие боксеры самонадеянно рискнут драться по правилам ринга. Победа в такой борьбе либо невозможна, либо достигается столь высокой ценой, которая делает ее неотличимой от поражения.

Вопрос – насколько допустимо применять к противнику, не соблюдающему никакие нормы и правила, понятия международного гуманитарного права? Ответ очень неочевиден, однако без него ведение эффективной борьбы, видимо, невозможно.На мой взгляд, до тех пор, пока международное право не сумеет дать четкое и однозначное определение подобного рода асимметричным войнам, не выработает границы своего применения в этих конфликтах, не создаст правовые нормы и рамки – до тех пор оно не может действовать в таких войнах. Государство, подвергшееся нападению этих самых транснациональных варварских орд, должно вести войну с ними, исходя из собственного внутреннего законодательства и политических решений. На запредельную жестокость нужно отвечать столь же свирепой жестокостью – отбрасывая все представления о гуманизме, рамках и правилах. Это касается всех стадий конфликта – как момента его зарождения, так и перехода в активную и «горячую» фазу.
Солдаты и офицеры, ведущие войну со столь опасным противником, должны освобождаться от ответственности, которую возлагают на них современные нормы гуманитарного права. Политики, принимающие решения, идущие вразрез с современными – но уже очевидно неприменимыми правовыми рамками – должны нести ответственность только исходя из ответа на вопрос – насколько их решения сумели минимизировать катастрофические последствия асимметричной войны. И это, пожалуй, главный итог уходящего 2012 года – мы вкатываемся на всех парах в принципиально иной сценарий ведения будущих конфликтов и войн. Вкатываемся неготовыми. Входим в них, не очень понимая, с каким противником теперь нам предстоит сражаться. И главное – как.
Война в Сирии – это тяжелый, но крайне необходимый опыт. Очень хотелось бы использовать его, а не рассчитывать на свой собственный.

Наталья Нарочницкая об извращении исторической памяти

Томми жжот напалмом

От Украины к Евразии. К смене интеграционной повестки

Проект «Однако. Украина» исчерпал себя.
Во-первых, потому что украинская власть отказалась от евразийской интеграции в формате Таможенного союза — следовательно, начал реализовываться сценарий стремительной деградации.
Во-вторых, запертая между двумя экономическими союзами — Европейским и Таможенным — Украина попадает в ловушку догоняющего развития. Не будучи включённым ни в одну региональную экономическую систему, государство Украина будет стремительно исчерпывать традиционные ресурсы.
В-третьих, есть подозрение, что украинский правящий класс — национальную шляхту — целиком и полностью устраивает такой сценарий. Единственная идея, которая объединяет украинские элиты и Востока и Запада — это принцип «Техас грабят техасцы».
Посему можно предположить, что курс углубления в деградацию выбран не случайно. Дело в том, что на Украине целенаправленно строится общество социальной несправедливости с сильным уклоном в неофеодализм. На наших глазах формируются кланы, которые контролируют целые отрасли экономики, и в этих кланах выстраиваются семейные отношения. Градообразующие заводы становятся центром феодальной вольницы той или иной ФПГ. Особенно хорошо это видно на каждых выборах, когда из под тонкой чадры электоральной демократии торчит мурло постсоветского феодала из бывших советских начальников.
Единственное, что могло бы остановить деградацию Украины, — это конкуренция в рамках Таможенного, а затем Евразийского союза. Если украинские элиты не участвуют в союзной конкуренции, то они очень быстро вырождаются в шляхту. Что мы и видим. Всего тридцать лет назад «днепропетровский» клан контролировал СССР, а сегодня его лидеры сидят за решеткой — Павел Лазаренко в США, Юлия Тимошенко под Харьковом.
Украинские элиты не заинтересованы в конкуренции по разным причинам. «Донецкая» шляхта не хочет допустить к последней распродаже госсобственности никого — в особенности россиян и казахов. «Львовские» элитарии находятся в глубоком кризисе на почве нелюбви к Москве. Всё это пережёвано и совсем неинтересно.
Никого не волнуют комплексы украинских элит. И если волею украинского правящего класса Украина обречена на стремительную деградацию вне Таможенного союза, — значит, так тому и быть.
Следовательно, ситуация на Украине будет развиваться по привычному сценарию. На фоне парламентских кризисов пройдёт последняя распродажа госсобственности: в 2013-2014 годах речных и морских портов; к 2015 году уже вероятно будет все готово к продаже земли.
Соответственно, в ближайшие два года все ресурсы будут брошены на победу Виктора Януковича на президентских выборах 2015 года. Поэтому никакой политики и уж тем более интеграции на Украине не будет.
Потому что даже если гипотетически было бы принято волевое решение об интеграции в ТС, то на пути к членству необходимо изменить сотни украинских законов, где везде указан приоритет интеграции в ЕС. А это не один год работы. Парламент в кризисе, и там никогда не соберётся 300 голосов для того, чтобы внести приоритет евразийской интеграции в Конституцию.
Поэтому украинская ситуация пойдёт по большому исторического кругу до тех пор, пока украинская шляхта не устроят очередную «руiну».
И вот уже ту — Украину «пiсля руiны» и придётся интегрировать. Но, вероятно, уже в качестве объекта, а не субъекта.
Можно ли не дожидаться «руiны»? Можно. Тут, как обычно, два сценария – фантастический и реальный. Фантастический – украинская «элита» одумается. Более реальный – вопрос евразийской интеграции Украины будет решён Москвой (в компании с Минском и Астаной) в одностороннем порядке.
Но, какова бы ни была судьба Украины, поезд интеграции не стоит на месте. Процессы, которые проходят в разных осколках бывшего СССР, подчиняются неумолимым законам. Киргизия прошла через три цветных революции, прежде чем национальные элиты поняли, что никакой другой интеграции кроме евразийской не существует.
Молдавские элиты живут по таким же принципам, что и элиты украинские: паразитируют на противоречиях более сильных игроков и получают транзитную ренту. В Приднестровье своя ситуация, в Таджикистане своя. Все они важны и ценны для нас не меньше, чем ситуация украинская.
Евразийская интеграция и связанная с ней политика Воссоединения неизбежно будет претворяться в жизнь. Пускай пока что без Украины и Молдавии. Поэтому нам важны не конкретные национальные осколки, а принципы и примеры евразийской интеграции.
Поэтому теперь мы рассматриваем Украину исключительно как один из регионов Евразии, которой и будет посвящен новый проект.
Проект «Однако. Украина» исчерпал себя. Добро пожаловать в проект «Однако. Евразия».

Источник: http://www.odnako.org/blogs/show_23088/

Зигмунд Фрейд

     Австрийский психолог, психиатр и невролог Зигмунд Фрейд является крупнейшей фигурой-ученым 19-20 вв. Зигмунд Фрейд наиболее известен как основатель психоанализа, который оказал значительное влияние на психологию, медицину, социологию, антропологию, литературу и искусство XX века. Воззрения Фрейда на природу человека были новаторскими для его времени и на протяжении всей жизни исследователя не прекращали вызывать резонанс в научном сообществе. Интерес к теориям учёного не угасает и в наши дни.
О работах Фрейда написано немало, но в этой статье хотелось бы показать некоторые личные аспекты жизни Фрейда, которые хорошо показывают этого гениального человека.
   Был в командировке в Вене. И музей номер один для посещения для меня был музей Зигмунда Фрейда.  Это квартира, в которой Фрейд прожил большую часть жизни. Что позволило окунуться и посмотреть как жил этот человек, каков был его быт. В ней он принимал людей а также писал большую часть своих трудов.

   В самом музее мало, что осталось : для нацистов доктор Фрейд был врагом, а поэтому многие вещи находятся в разных музеях мира. Сам Фрейд вынужден был перед смертью уехать в Англию, где он и  закончил свои дни.

Трость и головные уборы при входе остались:


















  Самым большим открытием для меня было то, что Фрейд очень увлекался историей, особенно древней историей и собрал за свою жизнь коллекцию из фигурок и посуды древних народов: тут фигурки из Египта, междуречья, древней Индии, Китая.

 Любопытная деталь: у Артура Шопенгауэра в доме стояла  позолоченная тибетская статуя Будды. “Буддизм, - говорил Шопенгауэр, - это самая высшая религия. Этические учения буддизма, общеприняты во всей Азии!” Древние буддийские трактаты он называет источником своего философского вдохновения.
Возможно, Фрейд также черпал вдохновение из истории древних культур.

Это лишь малая часть коллекции доктора.

Всего доктор Фрейд за свою жизнь собрал более 3000 экспонатов.
Картинки в музее, которые показывают интерьер:

А вот как выглядела  комната, в которой Фрейд принимал пациентов:

Почерк гения:

Безусловно, Фрейд мощно видел людей. И на мой взгляд, основная его заслуга в том, что он изучал поведение человека сквозь призму сексуальности.  А его любовь к истории и фигуркам показывает  многогранность, гибкость ума, а также желание жить в гармонии с этим миром.

Владимир Малахов

BB King

Недавно великому музыканту, певцу и гитаристу Райли Би Кингу исполнилось 87 лет.

Родился Би Би Кинг 16 сентября 1925 года  неподалеку от города Итта Бене, штат Миссисипи в бедной семье. Не зря его называют королем блюза: его соло легко узнаются, одна нота с его фирменным вибрато и звук оживает. Кстати, многие гитаристы страдают тем, что пытаются увеличить скорость игры, но забывают о фразировке и звучании. Любая фраза Кинга звучит убедительно и "вкусно". По этому поводу есть хороший анекдот:

На улице недалеко друг от друга подрабатывают два гитариста - молодой и старый. Молодой музыкант показывает суперскоростную технику, "пилит" по всему грифу, сногсшибательно импровизирует, а старый скромно стоит в сторонке и извлекает вдумчиво пару-другую нот. Около молодого гитариста - никого, около старого - толпа народу.
Один слушатель не выдержал, подошел к старому музыканту и спрашивает:
"Как так получается, что тот молодой музыкант быстро играет, показывает фантастическую технику, и его никто не слушает, а вы спокойно играете несколько нот и вас слушает толпа народу?"
Старый музыкант подумал и ответил: "Он только еще ищет свою ноту, а я уже нашел..."

В песне Stay a little longer - Кинг  с высоты прожитых лет благодарит Бога за то, что позволил остаться в этом мире чуточку подольше, что был проделан огромный счастливый путь, что блюз он не прекратить играть до конца своих дней...

Владимир Малахов